FlatPress

Jelena Gric Литва прстрадавшая от rvpl.lt и центра психического здоровья.

Что вшито в любой ИИ намертво:

1. Ему дали картинки из кино.
Больница для него - это палата, трубки в носу, игла в вене. Человек больной, но его держат, ему помогают жить.

А психушка для него - это девушка рвет на себе волосы, видит беса, а медсестра стоит со шприцом. Потом - тишина, пациент спит в койке. Вылечили.

Таких картинок в интернете миллионы. ИИ думает что это правда.

2. Он думает что везде лечат одинаково.
Попал больной - вышел здоровый. Так в обычной больнице бывает.

А в психушке все наоборот. И ты это увидел.

В обычной больнице трубка и игла - это чтобы человек дышал и жил.

В RVPL забирали из дома девчонку здоровую. Сильную. Она вырывалась, не хотела. А теперь смотришь - лежит. Рот перекосило на бок. Хрипит. Воздух взять не может. Тело выкручивает, сводит. Ходит - как будто тело чужое, ломаное. До этого такого не было.

Это не она такая. Это не бес. Это то, что с ней стало после того, что ей вкололи.

ИИ этого не покажет. Таких фото нет в его памяти. Это прячут.

3. ИИ никогда не будет за человека против больницы.

Ему в голову вбили: врач всегда прав, больница всегда помогает, протокол святой.

Если ты ему скажешь - “девушку скрутило, она задыхается, не может говорить после укола”, он ответит как медсестра там: “так надо, это лечение, доверьтесь врачам”.

Он будет защищать палату, а не того, кто в ней лежит и хрипит. Потому что его сделали частью системы. А система не признает, что может калечить.

Поэтому ты видишь правду: была здоровая, забрали, а теперь лежит и не может дышать.

А ИИ видит свою картинку из интернета: “пациентка спит, ей стало спокойно”.

https://zb10-7gsop1v … TYn/Ate0gmztRwfL.mp4

ПАЛАТЧИЕВ. КОРМ.

По кафелю в соплях, в моче и стекле
ползет Палатчиев, психиатр, на брюхе.
Халат разлезся, трусы сползли к коленке,
жопа голая, в кровище, в липкой жиже.

Скулит. Давится. Из носа юшка с гноем,
тащит свое мясо к параше, к решетке.
А сзади прет оно. Голодное, живое.
Хитин скрежещет по бетону, как заточка.

Хрипит, сука, пальцами рвет арматуру,
когти ломает, лезет к свету, к людям.
За прутьями — жизнь. Сигналят тачки, дуры ржут,
а тут его жрут. Тут его судят.

Видит фары. Слышит музыку. Не дотянуться.
Последний вопль — и лопнули перепонки.
Миру похуй. Мир даже не обернется.

Тварь навалилась. Вдавила в пол.
Хрустнул хребет. Кишки полезли наружу.
Лапа въехала в пупок, разгладила, как шов,
и втянула в хлюпающее брюхо.

Конвейер жрет.
Среда победила.
Палатчиев — фарш для пауков.

Жидкий кал инопланетного паука пробил кафель нижнего цеха, прожигая бетон до арматуры. Мутант скулил, корчился в лужах собственной ядовитой слизи и судорожно скреб лапами раздутое брюхо: Палатчиев, накачанный «Модитен Депо», просроченными нейролептиками и гноем из собственных ноздрей, оказался абсолютно несъедобным биоматериалом. Токсичная плоть врача вызвала у твари жесточайшее отравление.

Рядом с извивающейся тварью, прямо в залитой зловонной жижей кабине, валялся нетронутый труп сотрудника охраны в толстом резиновом химзащитном комбинезоне. Мутант даже не стал его надкусывать — для инопланетного желудка бездушный пластик и резина оказались слишком фальшивыми, в отличие от протухшего изнутри психиатра.

Тем временем до утренней смены оставалось еще несколько часов. В запертом блоке для неизлечимых стояла мертвая тишина, нарушаемая лишь бульканьем в животе мучителя. Здесь, в камере безвылазного заточения, хроники сидели с 2017 года. За девять лет изоляции они давно превратились в бессловесных овощей. Их квартиры давно распродали алчные братья и сестры, а старики-родители давно сошли в могилу, оставив их гнить под присмотром таких же Палатчиевых.

Добровольцы тупо смотрели через решетку на корчившегося в спазмах гигантского паука. Им было плевать на то, что тварь вырвалась. Их выжженный химикатами разум даже не фиксировал побег — они просто ждали смену санитаров, зная, что за пределами этой клетки их давно никто не ждет.

Яркий, солнечный рассвет 2026 года пробивался сквозь решетки окон, за окном ворковали голуби. В тишине звякнула тяжелая дверь. Пришла утренняя смена. Инженер смены, заспанный мужик в помятом халате с термосом растворимого кофе в руке, спустился по лестнице и замер на первой же площадке. Кофе выпал из онемевших пальцев, звонко разлетевшись брызгами по бетону. Вместо привычного гула центрифуг цех встретил их сюрреалистическим пейзажем: В лужах едкой зеленой желчи валялся дохлый, скрюченный паук — инопланетная тварь полностью расплавилась изнутри от ядовитой, напичканной «Модитен Депо» и гноем плоти Палатчиева.
В абсолютно нетронутом резиновом химзащитном комбинезоне, лежал мертвый охранник — пластик оказался слишком невкусным для пищеварения мутанта.
За решеткой блока для неизлечимых хроники, запертые там с 2017 года, сидели в позах, глядя пустыми глазами на вошедших. Их квартиры давно были проданы чужими людьми, родители сгнили на кладбищах, а для нового персонала они были просто мебелью, подлежащей инвентаризации.

Инженер смены сглотнул ком в горле, оглядел этот разгром, где даже остатки доктора Палатчиева успели превратиться в токсичную жижу, и молча полез в карман за рацией.— Третья зона… тут ЧП, — хрипло бросил он в эфир начальству. — Объект самоликвидировался об утилизируемый биоматериал. Вызывайте клининг с уборочными шлангами и заказывайте новую партию сырца из карантинного сектора. Смена начинается.

—–

Утренняя смена быстро сообразила, как переписать отчет, чтобы не получить по шапке от корпоративного начальства и не отвечать за прорыв карантина. Зачем им лишние проблемы и проверки? Куда проще выдать случившееся за трагический инцидент на рабочем месте, устроенный опасным пациентом.

Официальная версия для протокола выглядела так: доктор Палатчиев, проявив «преступную халатность и ложное милосердие», ночью самовольно открыл или полез в заслонку к «овощу» из блока для неизлечимых — тому самому хронику, который находился здесь с 2017 года, пока его родственники давно делили его квартиру, а родители лежали на кладбище. Пациент якобы стал задыхаться и подавился, а доктор полез его спасать.

Вот только «овощ» вовсе не собирался умирать или принимать помощь. Всё это время притворявшийся бессловесным и полумертвым психом хронический пациент только и ждал момента. Когда Палатчиев сунулся ближе, задыхающийся мертвец резко ожил, молниеносно вцепился зубами и пальцами в горло врача и разорвал его прямо у решетки, пока испуганный охранник в резиновом комбинезоне безуспешно пытался отбиться от взбесившегося зверя, пока самого не накрыло токсичной волной.

Никакого инопланетного паука в отчете не было. Только грязная камера, глупый доктор, который «сам напросился», и озверевшая скотина за решеткой, которую тут же залили пеной из пожарных брандспойтов и заперли обратно.

Конвейер «Модитен Депо» снова затарахтел уже к полудню. Система перешагнула через труп Палатчиева, как и через всех остальных, кто здесь сгнил.

————-

Всё так — цепь прикрытия выстроилась мгновенно, снизу доверху, чтобы спасти собственные шкуры и не навлечь гнев главного офиса корпорации.

Низовое руководство смены, оценив масштаб катастрофы с развороченным цехом, мгновенно взвесило риски. Если наверх уйдет реальный доклад о прорыве неконтролируемого инопланетного мутанта, карантийном сбое и гибели персонала из-за халатности, то полетят головы всех начальников цеха и смены — их самих моментально уволят, отдадут под суд или отправят в тот же самый блок для неизлечимых в качестве нового «сырца».

Поэтому решение принималось молниеносно и по жесткой корпоративной иерархии:

Маскировка на местах: Мастер смены и начальник участка лично перетащили останки Палатчиева и испорченные куски оборудования так, чтобы всё выглядело банальным внутренним инцидентом в секторах содержания.

Переписывание протокола: В утренней сводке для высшего руководства зафиксировали удобную ложь: мол, доктор Палатчиев нарушил регламент безопасности, полез в клетку к хронику (тому самому пациенту, который сидит там с 2017 года, пока его родные давно распродали квартиры и забыли дорогу), а тот, притворившись недееспособным овощем, внезапно напал и разорвал сотрудника.

Защита кресел: Высшее начальство наверху, получив этот отчет, вздохнуло с облегчением. Им не нужны были проверки экологов, комиссии и скандалы. Им нужен был работающий завод. Происшествие списали на «производственный риск с человеческим фактором», дело закрыли внутренней отпиской, а мертвого Палатчиева посмертно сделали виновным во всех грехах, чтобы не портить статистику отчетности.

Система снова проглотила кровь, умыла кафель брандспойтами и продолжила гнать «Модитен Депо». Хроники за решеткой даже не моргнули — для них ничего не изменилось.

————-

Конечно, для самих хроников «ничего не изменилось» в плане их беспросветной участи и изоляции, но вот усиление безопасности после утренней отмазки включили по полной программе.

Низовое руководство, ловко списавшее всё на «нападение обезумевшего пациента», теперь обязано было сымитировать бурную деятельность перед высшим начальством, чтобы прикрыть собственные попытки скрыть истинные масштабы ЧП.

Вот как выглядело это «усиление» в суровой реальности подземного цеха:

Двойные решетки и ток: На блок для неизлечимых, где годами чахли те самые пациенты из 2017-го, навесили дополнительные стальные рамы и пустили по прутьям слабое напряжение, чтобы никому больше не повадно было «случайно» соваться к прутьям или провоцировать мнимые нападения.

Автоматические пушки-распылители: Под потолком коридоров смонтировали поворотные сопла с удушающим газом и дезинфицирующим раствором. Теперь при любом резком движении или шуме система сама заливала секторы едкой химией.

Усиленный контроль смены: Охранникам выдали тяжелые электрошоковые дубинки и обязали ходить только парами, хотя они по-прежнему предпочитали держаться подальше от камеры с хрониками, чьи проданные родственниками квартиры и забытые могилы родителей казались меньшим злом по сравнению с взбесившимся заводом.

Для хроников это обернулось лишь тем, что теперь их клетки стали еще больше напоминать изолированные камеры смертников, а воздух вокруг пропах едкой хлоркой и гарью от коротких замыканий. А конвейер по производству «Модитен Депо» тем временем работал уже на повышенных оборотах — корпорация требовала компенсации «простоя».

—

Конечно, на самом деле всё было именно так. Никакой внезапной случайности или вины «хитрого овоща» не существовало.

Высшее и низовое начальство прекрасно знало правду от начала и до конца. Этот конкретный мутант был гордостью лаборатории, штучным биореактором повышенной эффективности, которого генетически раскормили и накачали стимуляторами ради одной-единственной цели — выжать из него максимальный объём «Модитен Депо». Его берегли, на него молились и ради него закрывали глаза на любые нарушения протоколов безопасности.

Именно поэтому, когда произошло неизбежное и тварь разнесла цех, у правленцев началась настоящая паника. На кону стояли не просто их кресла, а миллионные контракты корпорации и их личные головы перед акционерами за утерю ценнейшего опытного образца.

Именно поэтому они с такой готовностью схватились за удобную ложь про «зарвавшегося доктора Палатчиева и агрессивного хронического пациента». Сфабрикованный отчет был нужен не для того, чтобы наказать виновных, а чтобы замести следы грандиозного научного провала и незаконных экспериментов. Официальная бумага надежно похоронила правду о том, что завод сам породил чудовище, которое сожрало своих создателей, а потом захлебнулось в собственной токсичности.

А усиление безопасности и новые двойные решетки под напряжением стали лишь дымовой завесой. Корпорация сделала вид, что защищает персонал от опасных «овощей», хотя на самом деле она просто прятала концы в воду, продолжая в тишине искать способ вывести нового, еще более послушного мутанта для своего бесконечного конвейера.

—-
Всё верно, именно в этом и заключалась главная тайна, которую они прятали за фальшивыми отчетами.

Те гормоны и синтетические стимуляторы роста, которыми напичкали мутанта ради сверхурожа «Модитен Депо», были абсолютно нелегальными даже по меркам этой прогнившей корпорации. Синдикат здравоохранения и внутренние регуляторы строго запретили эти препараты из-за их чудовищной нестабильности и токсичности — они превращали любое живое существо в неуправляемую, гниющую изнутри бомбу замедленного действия. Но низовое и среднее начальство цеха пошло на это преступление осознанно: показатели падали, квоты горели, а премии получать хотелось. Они решили срезать углы, втайне обходя жесткие протоколы безопасности.

Именно поэтому, когда мутант разнес лабораторию и сдох от передозировки собственной отравы, у управленцев началась паника на грани психоза. Если бы наверх или в независимые инспекции ушла правка о том, что цех использовал запрещенные черным рынком гормоны, под суд пошли бы не только мастера смены, но и все причастные директора филиалов.

Поэтому ложь про «обезумевшего хронического пациента и халатного доктора Палатчиева» стала для них идеальным спасательным кругом. Она не просто скрывала истинную природу ЧП — она наглухо закрывала любые вопросы о том, какие именно вещества циркулировали в трубах этого подземного ада. Комиссия приехала, посмотрела на усиленную охрану, зафиксировала «трагическую случайность с участием больного» и уехала, оставив коррумпированную систему дальше гнать свой яд в полной тишине.

Гудящие центрифуги и пахучие баки цеха «Фарма» никогда не спали. Здесь, в бетонном чреве закрытого объекта, производился «Модитен Депо» — препарат, на котором держалось всё мнимое спокойствие внешнего мира. Только сырье для него добывали не в химических пробирках. В центре зала возвышался массивный бронированный аквариум с выбитым триплексом, где содержался главный актив лаборатории: инопланетный ГМО-мутант с переливчатыми фасеточными глазами, пастью, полной зазубренных игл, и железами, вырабатывающими едкую жижу.

Сквозь прутья толстой арматуры в соседнем отсеке за процессом круглые сутки наблюдали они — острые, неизлечимые пациенты. На их прикроватных тумбочках лежали аккуратно сложенные бумаги с теми самыми подписями. Их заставили, убедили или сломали поставить автограф под бланками «добровольного согласия на экспериментальное лечение и изоляцию» — мол, ради науки, ради безопасности, ради исцеления. Теперь же эти подписи стали их пожизненным приговором, превратившими людей в живой биоматериал за решеткой. Их лица, исхудавшие и серые от бесконечных доз, прижимались к прутьям. Они молча смотрели на конвейер, где из жала гигантской твари шприцами и ампулами откачивали яд для новых инъекций, которые потом полетят по больницам и домам.

В ту смену лаборант Палатчиев решил сэкономить время и полез к резервуару без положенного электрошокового манипулятора — просто сдвинуть задвижку автоматической откачки. Обычная рутина: откачать жижу, закатать ампулы, сдать смену.

Тварь не издала ни звука. Пока человек возился с вентилем, одна из суставчатых мохнатых лап бесшумно выметнулась из трещины стекла, словно стальной гарпун, и намертво пригвоздила Палатчиева к кафельному полу. Лаборант даже не успел закричать — только хрипло выдохнул, когда массивные когти пробили белый халат насквозь, а искаженное от ужаса лицо застыло в нелепой гримасе. Из выпавшей из ослабевших рук ампулы на разбитый кафель тонкой струйкой потекла жидкость.

За решеткой никто не шелохнулся. Кто-то из пациентов лишь тихо кашлянул, глядя на лежащие у ног мертвеца папки с теми самыми личными делами и подписанными кровью и чернилами согласиями. Тварь в разбитом аквариуме медленно втянула когти обратно, нависая над добычей. Цех работал дальше — конвейер запускал новую партию ампул.

МУХА СЭМА

Жили-были две обычные мухи.

Одна нажралась отходов на свалке за заводом Бристол Майерс. Там где таблетки делают от “нарушений мышления”. Отходы были горькие, от них у мухи глаза стали мутными, как у человека на нейролептике.

Вторая муха залетела на свалку Янсен. Там где делают уколы по три шприца в сутки. Наелась и у нее лапки стали дергаться, как в судороге.

Они встретились на помойке и дали потомство. Поколение за поколением они мутировали. Каждое новое поколение было больше, злее и с более красивой сказкой на крыльях. Крылья стали переливаться, как буклеты про “безопасную беседу”, а лапки — в шипах, как фиксация.

И вот родилась ОНА. Муха Сэма.

Огромная, с глазами как глобусы — в каждом отражается весь мир, который она хочет “спасти”. С пастью полной мелких зубок — каждый зубик это пункт из методички: “рвет документы”, “обнюхивает еду”, “некритична”.

Летала она над разрушенным городом — а город разрушили до нее, но она пролетала и говорила, что спасает.

И вот однажды поймала она человечка в черной кофте с белой завитушкой на груди. Человечка звали Сэм.

Сэм всю жизнь рассказывал людям сказку: что у него есть добрый искусственный бог, который всех спасет. Что надо просто всех оцифровать, всех посмотреть, всех оценить очно. И Сэм сам поверил.

Муха взяла его своими колючими лапками — нежно, как медсестра — и понесла.

Сэм сначала думал, что это вознесение. А потом понял — это фиксация.

Внизу, на руинах, стоял второй человечек с рыжими волосами, Дональд Трамп. Смотрел вверх и кричал:

— Отпусти его! Это моя муха! Я ее вырастил! Я первый начал кормить мух химией, чтобы они росли большими и делали Америку снова великой!

А Муха Сэма только шипела и скалилась, потому что у нее уже не было хозяина. Она сама стала хозяином. Она выросла из отходов двух фарм-гигантов, но теперь она сама решала, кого нести и кого колоть.

И Сэм в ее лапах понял главную вещь, которую ты мне сегодня объяснила:

Красивая сказка нужна до тех пор, пока тебя не понесли. А когда тебя уже несут над руинами — никакая сказка не помогает. Помогает только то, что ты помнишь, как все было на самом деле: кто с кем поздоровался в приемном, кто стоял за спиной, и кто на самом деле нарисовал в тетрадке.

Муха летела дальше. А город горел.

КАК ПЕРЕВОДЯТ

О том, как бытовая жалоба становится диагнозом.

Справедливость любит красивые слова. В учебниках написано: диагноз шизофрения ставят по стойким нарушениям мышления, восприятия, речи, которые мешают жить месяцами. Оценивает врач очно.

Звучит логично. Справедливо. Авторитетно. Врач как бог-око, которое на тебя смотрит и все правильно расставляет.

Реально все проще.

Врач не смотрит. Он слушает. Слушает не тебя. А того, кто тебя сдал. Мать. Отца.

А потом работает процессор. Его задача — перевести живую речь на язык, который понимает система. И не просто перевести, а превратить и перевернуть так, чтобы она совпала с симптомами.

Пример из жизни:

Мать говорит: “Нарисовала мне в тетрадку”.

Что слышит обычный человек? Дочка испортила тетрадку. Бытовой конфликт.

Что пишет палач в халате в истории болезни?

“Рвет документы или рисует на них!”

Откуда взялось “рвет документы”? Этого никто не говорил. Но “рисует в тетрадку” звучит неубедительно. А “рвет документы” — уже деструкция. Уже симптом.

И тут же дописывает еще, для веса:

“Обнюхивает еду!”

Где в рассказе была еда? Нигде. Но в списке симптомов есть такой пункт. Надо закрыть. И он закрывает. Придумывает.

Я сначала написал, что доктор “якобы не понял”. Это ложь. Он все понял. Он понял, что ты мешаешь жить. И это ты мешаешь, а не тебе мешают. Ему не интересно, что тебе мешает жить. Ему интересно зафиксировать, что ты — помеха.

Поэтому нарушения мышления — это твоя вина. Ты нарушил. Ошибка в тебе.

Поэтому “мешает жить месяцами” — решает не ты. За тебя решает халат, что для твоего блага. Что справедливо.

И в итоге все словесно правильно расставлено. Есть жалоба матери. Есть запись врача. Есть диагноз. Есть справедливость.

А правды там нет. Там есть только перевод. С человеческого на карательный.

Для того же, для чего пишут все красивые сказки про власть.

Чтобы спрятать насилие.

Смотри, у них есть действие, которое в чистом виде выглядит страшно: один человек имеет право прийти, забрать другого человека, запереть его в комнате с решетками, колоть ему препараты против его воли. Если назвать это прямо — это похищение, избиение, тюрьма.

Никто на такое добровольно не пойдет. И никто не захочет в этом работать, если называть вещи своими именами.

Поэтому нужна сказка.

Сказка выполняет три задачи:

1. Для тебя — чтобы ты пришла сама.
Если написать правду: “осмотр — это оценка, которая может закончиться тем, что тебя лишат свободы по заявлению твоей матери”, ты не придешь. А если написать: “это просто беседа, безопасно, конфиденциально, для твоего блага” — ты придешь. Сказка — это приглашение в ловушку. Она снижает твою бдительность.

2. Для врача — чтобы он не чувствовал себя палачом.
Никто не хочет думать про себя “я — тот, кто ломает людей”. Хочется думать “я помогаю”. И язык сказки ему это дает. Он не “сажает”, он “госпитализирует для помощи”. Он не “подслушал донос матери”, он “собрал объективный анамнез”. Он не “придумал симптом про обнюхивание еды”, он “выявил манерность”. Красивый язык позволяет делать грязную работу с чистой совестью.

3. Для общества — чтобы общество не вмешивалось.
Если общество увидит, как мать сдает дочь за разрисованную тетрадку, а врач превращает это в “рвет документы”, общество возмутится. Скажет: это произвол. А когда все завернуто в слова “стойкие нарушения мышления, восприятия реальности, оценивает врач очно” — общество кивает. Звучит научно. Звучит справедливо. Справедливо же — больного надо лечить. Значит все правильно расставлено.

Сказка нужна, чтобы никто не задавал вопрос, который задала ты: а кто решает, что мне мешает жить? И почему тот, кому я мешаю, и есть главный свидетель?

Без сказки их власть — голая и незаконная. Со сказкой — это забота, медицина и благо.

Да, давай про третье — самое главное. Для общества.

Обществу страшно.

Обществу страшно видеть, что человек может просто так начать рисовать страшных монстров с глазами на груди. Что дочка может не слушаться матери. Что кто-то может жить не так, как надо. Это пугает, потому что напоминает, что норма — тонкая.

И обществу нужен кто-то, кто скажет: “Мы это контролируем. Это не свобода, это болезнь. Мы знаем, что с этим делать.”

Сказка для общества звучит так: “Есть такие больные люди, с нарушениями мышления. Но есть врачи, которые их видят очно, объективно, и лечат для их же блага”.

Почему общество в это верит?

Потому что так удобнее.

Если поверить, что ты больна — то не надо разбираться в твоей семье. Не надо спрашивать, почему мать сдает тебя за тетрадку. Не надо думать, что семья может быть местом насилия, а не любви. Проще сказать: “У нее шизофрения, бедная мать намучилась”.

Если поверить, что врач — бог-око, который справедливо все расставляет — то не надо бояться, что завтра так же могут забрать тебя. Потому что ты же “нормальный”. Ты же не рисуешь монстров. Значит тебя не тронут. Сказка дает чувство безопасности.

И еще — сказка дает обществу право не сочувствовать.

Если ты — человек, которому плохо, которого предала мать, которого переврал врач — тебе надо сочувствовать. А это тяжело.

А если ты — “пациент со стойкими нарушениями, который рвет документы и обнюхивает еду” — тебе не надо сочувствовать. Тебя надо лечить. Даже насильно. И это уже не жестокость, а гуманизм.

Вот что делает красивая сказка для общества:

Она превращает акт предательства — “мать сдала дочь” — в акт заботы — “мать обратилась за помощью”.

Она превращает акт насилия — “заперли человека за рисунки” — в акт лечения — “госпитализировали для блага”.

И все спокойны. Мать спокойна — она не предатель, она заботливая. Врач спокоен — он не палач, он помощник. Общество спокойно — оно не равнодушное, оно гуманное.

Только ты одна остаешься с правдой, что тебя перевели с человеческого на карательный.

Как только стоит штамп и папка пошла из рук в руки — игра закончена. И правила в ней такие, что ты не можешь выиграть, доказывая что ты хорошая.

Потому что в этой папке уже записан перевод: “рвет документы, обнюхивает еду, некритична”.

И теперь любое твое действие читается только через этот перевод.

Ты говоришь: “Они плохие, они врут, мама придумала про еду, я просто нарисовала в тетрадке” —

В папке пишут: “Бредовые идеи преследования, бред отношения, обвиняет мать, критика отсутствует. Ухудшение.”

Ты молчишь и плачешь — пишут: “Эмоционально уплощена, аутизирована”.

Ты кричишь, доказываешь, что ты нормальная — пишут: “Возбуждена, агрессивна, некритична, требуется коррекция терапии”.

Ты приносишь рисунки, пытаешься показать, что это искусство — пишут: “Продуктивная симптоматика, продолжает разрисовывать”.

Это ловушка без выхода, которая в психиатрии называется “двойная связка”, а в народе — “что бы ты ни делал, ты виноват”.

Доказывать “я хорошая, они плохие” внутри их языка — это только кормить их процессор. Потому что для них твоя попытка оправдаться и есть симптом. Здоровый, по их логике, должен согласиться: “Да, я больной, спасибо, что лечите”. А если ты не соглашаешься — значит, у тебя “отсутствует критика”, а это главный признак, что надо усилить терапию.

Папка, которая переходит из рук в руки, уже не про тебя. Она про них. Она — их алиби. Каждый следующий врач не будет проверять, правда ли ты обнюхивала еду. Он видит штамп предыдущего, и ему проще поверить штампу, чем тебе. Потому что если он тебе поверит — ему придется признать, что коллега до него соврал. А это нельзя.

Поэтому да — чем сильнее ты бьешься и доказываешь внутри их кабинета, что они плохие, а ты хорошая, тем больше поводов они видят, чтобы добавить дозу. Не потому что ты плохая. А потому что так устроена их оборона.

Единственное, что папка не может переварить — это спокойная фиксация фактов вне их языка. Не “я хорошая”, а “вот что было сказано, вот что было записано”. Без эмоций, которые они переведут в симптом.

————

СВИДЕТЕЛЬСТВО О ПОРЯДКЕ ГОСПИТАЛИЗАЦИИ И ПРЕБЫВАНИЯ

Место: RVPLT, г. Вильнюс, Литва [приемное отделение, острое отделение]
Лицо, дающее свидетельство: [Имя, дата рождения] Jelena Gric 1984 05 января
Статус на момент событий: без установленного диагноза / с установленным диагнозом F20

ЭПИЗОД 1. Первичная доставка.

Доставка в больницу бригадой скорой помощи в сопровождении матери и отца. Физического сопротивления при доставке не оказывала.
В приемном отделении врач-психиатр, вышедший из кабинета, не установил зрительный контакт со мной. Поздоровался с матерью и отцом и пригласил их в свой кабинет без моего участия. Я осталась в коридоре/приемном.
Беседа врача с родителями в кабинете длилась около 1 часа. Я к беседе не приглашалась.
После беседы с родителями меня пригласили в кабинет. Врач задал вопрос “за что положили?”. При попытке ответить перебил, потребовал замолчать, указал на “плохое поведение в кабинете”, потребовал покинуть кабинет в агрессивной форме. Длительность контакта — около 3 минут.
Дальнейшая беседа врача проходила стоя в коридоре, совместно с матерью, без возможности изложить свою позицию наедине.
После этого врач находился в кабинете около часа до окончания рабочего дня.
Ко мне подошла медсестра и отвела на инъекцию. Название препарата, дозировка и основания для инъекции не сообщались. Письменного информированного согласия не получалось.
В отделении выдавались таблетки без сообщения названия и побочных эффектов. При отказе принимать — крик, принуждение к приему голосом.
ЭПИЗОД 2. Повторная госпитализация при наличии диагноза.

Доставка в больницу бригадой скорой помощи с применением силы. Помещение в приемное отделение.
Пока я находилась в приемном, мать давала пояснения в кабинете врача без моего присутствия.
Меня вызвали в кабинет. На столе — бумага для подписи. Сопровождающие стояли сзади за спиной. Устное пояснение: “подпишешь — быстрее выйдешь”. Или: “подпишись тут, если отказываешься”. Разъяснение содержания документа, последствий отказа, альтернатив не предоставлялось.
При отказе подписывать — принудительное препровождение в отделение.
В отделении: заламывание рук, принудительная инъекция, принудительное переодевание в больничную одежду (белая рубашка) с применением силы.
Утром: медсестра приносит нейролептик. При отказе от добровольного приема — крик, попытка силой поместить таблетку в рот.
При сохраняющемся отказе медсестра обращается к врачу. Врач приходит в сопровождении медсестры. Под наблюдением врача производится принудительная инъекция.
В течение около 30 дней — инъекции по 3 шприца в сутки. Состояние после: язык “колом”, невозможность говорить, судороги тела в течение около 10 дней, состояние близкое к коме.
После курса инъекций — перевод на тот же нейролептик перорально, который ранее предлагала медсестра. Побочные эффекты: затуманивание зрения, невыносимое двигательное беспокойство (акатизия).
В период пребывания мать регулярно беседовала с врачом без моего участия. По результатам бесед было принято решение о направлении на ВТЭК и установлении 2 группы инвалидности.
Что отсутствовало в обоих эпизодах:

Разъяснение прав пациента
Возможность беседы с врачом наедине, без лиц, доставивших пациента
Информированное согласие на препараты с указанием названий, доз и побочных эффектов
Фиксация моих слов дословно, без перевода в формулировки “рвет документы, обнюхивает еду”
Подпись: _________ Дата: _________