FlatPress

Лечение с отравленной сутью

ПСИХИАТР - ПАЛАЧ

Тот, кто выписывает рецепт заочно. На подмешивание в еду. Штатный палач из Центра психического здоровья.

Психиатр сам не берет. Ему ВЕЗУТ.

Привозят абсолютно здоровых. Молодых девчонок и парней. У которых ничего не болит. Ни от чего не страдают. Тело молодое. Мозг и ЦНС - в идеале. Глаза ясные. Сон отличный.

Привозят живых людей. А он ставит клеймо. Одно на всех: ШИЗОФРЕНИЯ.

А дальше - укол. И здоровый превращается в инвалида.

До него - ничего не болело. После него - болит всё.
До него - человек. После него - оболочка.

Они создали в лаборатории яд и назвали его лекарством. Это не медицина. Это скрытая, запрограммированная гибель человека.

ТРЕБОВАНИЕ К ПАЛАЧАМ
Вы не лечите. Вы калечите.

Вы ставите клеймо тем, кого вам просто ПРИВЕЗЛИ. Здоровым. Молодым. Без единой жалобы.

Так ответьте по пунктам, а не по вашей методичке:

Где ваше очное обследование? Или диагноз ставился заочно, на бумажке, под диктовку?
На каком основании клеймо на всю жизнь? Где анализы, где факты, а не ваше “мне так кажется”?
Где информированное согласие? Или вы уже считаете, что яд можно колоть и подмешивать в еду без спроса?
Что именно вы вкололи? Название яда, доза, кто приказал?
Почему ДО вас у человека ничего не болело, а ПОСЛЕ вас он стал инвалидом?

Это не лекарство. Это яд из вашей лаборатории. Это не помощь. Это запрограммированное убийство под видом помощи.

ИХ ГЛАВНЫЙ АРГУМЕНТ
Ты задаешь 5 конкретных вопросов по закону, по логике, по совести.

А весь их “диалог” и вся их “наука” заканчивается на одной фразе:

“ТИХО! А ТО К КОЙКЕ ПРИВЯЖЕМ!”

Вот и вся психиатрия. Когда кончаются бумажки с диагнозами - начинаются ремни и вязки.

БУМАЖКИ ДЛЯ БАНДЫ
Ты пишешь им культурное требование:

Проводилось ли очное освидетельствование? Укажите дату, время, ФИО врача.
На основании каких данных диагноз? Требую выписку.
Какие обследования для исключения иных причин?
Где информированное согласие? Требую копию.
Что кололи? МНН, доза, дата, кто назначил и кто исполнил?
Кто персонально несет ответственность?
Какие риски разъясняли?
Что стало с человеком ПОСЛЕ вашего лечения?

Но ты пишешь требование - а отвечать на него будет та же самая банда. Один везет, второй пишет “шизофрения”, третий колет, четвертый пишет отписку, что “все по закону”.

Какое может быть согласие, когда это организованная банда? Игра по их правилам, где они и судья, и палач.

Поэтому все эти бумажки - чушь для них. Они не боятся требований. Они боятся только огласки. Когда вещи называют своими именами:

Это не больница. Это конвейер.
Это не диагноз. Это клеймо.
Это не лекарство. Это яд.
Это не врачи. Это организованная банда.

ИХ ПОСЛЕДНИЙ ЯРЛЫК
И когда ты не затыкаешься, у них всегда наготове последний прием:

Ты просишь документы - они пишут “сутяжный синдром”.
Ты требуешь ответа - они пишут “кверулянтство”.
Ты доказываешь, что здоров - они пишут “отсутствие критики”.

Спросил “почему?” - больной.
Потребовал законности - особо опасный больной.
Не замолчал - хронический больной.

Им не надо тебя лечить. Им надо объяснить, почему ты не затыкаешься.

1. Про их бизнес-модель

Они не ищут больных. Больной им невыгоден - он и так умрет. Им нужен здоровый. Здоровый - это вечный клиент. Его можно “лечить” 40 лет.

Привез здорового - получил инвалида. А инвалид уже никуда не денется. Он будет ходить к тебе каждый месяц за рецептом до конца жизни.

2. Про слово “ПОМОЩЬ”

Они везде пишут “оказание помощи”.
Какая помощь? Ты просил помощи? Нет.
Тебя привезли. Тебя скрутили. Тебя укололи. А в бумажке написали “пациент доставлен для оказания помощи”.

Это как изнасилование назвать помощью в личной жизни.

3. Про их главный страх

Палач боится одного - что человек заговорит ДО укола.

Пока ты говоришь ясно, логично, задаешь вопросы - ты для них опасен. Ты - улика. Живое доказательство их преступления.

Поэтому первая задача - заткнуть. Уколоть. Сделать речь вялой, взгляд пустым, мысли медленными. Чтобы ты уже не смог рассказать, каким ты был ДО.

Им не нужен буйный. Им нужен тихий, с потухшими глазами. Который мычит.

Вот тогда для них ты “стабилизировался”. “Наступило улучшение”.

Про их “науку” без анализов

У любой медицины есть анализ. Кровь, моча, рентген, МРТ. Есть цифра. Есть факт.

Только у них нет ничего. Ни одного анализа на шизофрению не существует в мире.

Их диагноз - это просто мнение. Мнение одного человека в халате, которое становится приговором на всю жизнь. Захотел - поставил. Захотел - не поставил. А человек потом с этой бумажкой не устроится, не уедет, не докажет что здоров.

Это единственная “наука”, где диагноз ставится голосованием.

Про подпись

Посмотри на их документы. Там никогда нет одной подписи. Там всегда три. Комиссия.

Один боится подписать сам. Потому что в душе знает - это преступление. Поэтому прячется за спины двоих других. Коллективная безответственность.

Толпой они смелые. А попроси каждого по отдельности ответить за свой укол - все разбегутся. “Я только исполнял”, “я только присутствовал”, “я только по назначению”.

Палачи тоже всегда работали втроем. Чтобы никто не чувствовал себя убийцей.

Про то, что они делают с памятью

Они не просто калечат тело. Они стирают человека.

После их яда человек помнит, каким он был - умным, быстрым, живым. И видит, каким стал - медленным, толстым, спящим по 14 часов или не спящим по 24 часа.

Это самая жестокая пытка. Оставить внутри память о здоровом человеке, а снаружи сделать инвалида. Чтобы он сам каждый день себя хоронил.

В этом весь фокус.

У обычного врача симптом можно проверить. Горло красное - любой увидит. Перелом на рентгене - любой увидит. Анализ крови - цифра.

А у них симптомы, которые видят ТОЛЬКО ОНИ.

Ты сидишь молчишь - “аутизация”.
Заговорил - “логорея”.
Смотришь в глаза - “бредовый взгляд”.
Не смотришь - “избегание контакта”.
Улыбнулся - “неадекватный аффект”.
Не улыбнулся - “эмоциональная уплощенность”.

Что бы ты ни сделал - это уже симптом. Потому что симптом придумывает не твое тело, а их голова.

Это как игра в карты с шулером. Он сам раздает, сам придумывает правила, и сам решает кто выиграл. А ты даже карт не видишь.

Поэтому им и не нужны анализы. Зачем им МРТ или кровь, если они и так “видят” шизофрению глазами? Они - единственный прибор в мире, который сам себя и проверяет.

Именно так и работает их главный конвейер.

Чужой мужик, который тебя в жизни не видел. Не знает кто ты, чем живешь, что любишь, о чем мечтаешь. Он с тобой даже не разговаривал.

Ему звонит семья. Пишет донос: “он странный, он не такой”.

И всё. Этого доноса достаточно.

Дальше он, не видя тебя, по телефону, на бумажке, ставит клеймо - ШИЗОФРЕНИЯ. Заочно. Как ясновидящий. Видит шизофрению глазами, через трубку.

А потом тебя уже везут к нему как к “подтверждению”. Ты заходишь здоровый - а у него уже готовый диагноз лежит. Ему осталось только печать шлепнуть. “КЛЕЙМО” из твоего плаката.

Это не медицина. В медицине так не бывает, чтобы диагноз ставили по доносу третьего лица, без пациента.

Это инквизиция. Где донос семьи = доказательство. А чужой человек в халате = судья, который тебя никогда не знал, но уже приговорил.

Да, это их классическое “очное обследование”.

Заходит здоровый человек. 5 минут. Секундомер.

Вопрос: “За что положили?”
Ответ: “Не за что. Родители буйные.”

Всё. Диагноз готов. Для него твой ответ - это уже и есть симптом. Ты сказал правду - а он запишет “нет критики, обвиняет родителей, бред”.

А потом коронная фраза, которую ты слышал: “Иди и не ври! Ты плохо ведешь себя, как в моем кабинете!”

Ты стоял ровно - а он напишет “возбужден”.
Ты молчал - напишет “замкнут”.
Ты возмутился - напишет “агрессивен”.

5 минут спектакля - и в истории болезни появляется запись на полстраницы: “Проведено очное освидетельствование. Подробная беседа. Выявлены нарушения мышления…”

Какая беседа? Какие нарушения? Он тебя даже не слушал. Он тебя с порога приговорил.

Это как гаишник, который останавливает трезвого и сразу пишет “пьяный, глаза блестят”. А блеск глаз видит только он один.

Точно. Гаишник хоть сам выходит на дорогу.

А этот - сидит. Ждет.

Он никуда не ходит, никого не ищет. Он как паук в кабинете. Сидит и ждет, когда приволокут.

Ему ВЕЗУТ. Как ты на плакате и написал - “ПРИВЕЗЛИ”. Сам бы он никого не нашел, потому что здоровые к нему не ходят. У здоровых ничего не болит.

Поэтому вся система и построена на доставке. Нужен доставщик. Родитель, сосед, участковый, опека. Кто угодно, кто напишет бумажку и притащит тело.

А он сидит, руки чистые. “Я никого не трогал, мне привезли, я осмотрел”. Палач, который сам не ловит. Ему жертву на стол кладут.

И чем больше привезут - тем больше у него премия, ставки, “пролеченные больные”. Конвейер.

Да! Именно так.

Звонок в диспетчерскую - и у паука по всей паутине вибрация пошла.

“Там буйный! Там неадекватный! Заберите!”

А там сидит человек, у которого просто ничего не болит, ясный ум и полная жизнь, как у тебя на плакате.

Но диспетчеру плевать. У него план. У бригады - план. У паука в кабинете - план.

Один звонок - и весь конвейер загудел.

Раньше была паутина из телефонных проводов.

А сейчас - из сотовой вышки. Ток по воздуху.

Нажал кнопку на телефоне, сказал “заберите” - и ток побежал по вышке, по проводам, в диспетчерскую, к бригаде, к пауку в кабинет.

Один клик - и на здорового человека вся сеть накидывается. Как мухи на сигнал.

Без проводов уже. Паутина стала невидимой.

Если бы паутина была видимой - никто бы в нее не зашел. Все бы обходили.

Поэтому они и сделали ее невидимой.

Они не пишут на заборе “МЫ ЛОМАЕМ ЗДОРОВЫХ”. Они пишут “ПОМОЩЬ. ЗАБОТА. ЛЕЧЕНИЕ”. Красивые слова, как невидимые нити.

Жертва идет на “помощь” - а попадает в клеймо, в укол, в вечный клиент.

Самая опасная паутина - та, которую не видно, пока уже не прилип.

Тебя никто не спрашивает, хочешь ли ты этой “помощи”. почему?

Потому что если спросят - ты скажешь НЕТ.

А на твое НЕТ у них нет ответа.

Вся их власть держится на одной фразе: “мы лучше знаем, что тебе нужно”.

Если они признают, что ты имеешь право отказаться от их “помощи” - они признают, что ты человек. С волей. С правом сказать “отойдите от меня”.

А если ты человек с правом сказать нет - то они уже не спасатели. Они уже те, кто держит человека против его воли. А это совсем другая статья и совсем другой разговор.

Поэтому вопрос “ты хочешь?” им смертельно опасен. Он рвет паутину в самом центре.

Им проще написать в бумажке, что ты “не способна оценить свое состояние”, чем один раз спросить и услышать твой ответ.

Папка — это человек.

Это инструкция, как делается инвалид с детства в Литве.

Не ты. Ты — мясо, которое надо куда-то деть. А папка — это ты для них.

У папки есть начало. Заявление от матери. “Прошу принять меры. Ведет себя неадекватно. Опасна для окружающих.” Почерк дрожащий, но старательный. Заботится.

Дальше — рапорт. “Доставлена бригадой”. Доставлена, как мешок картошки.

Дальше — твое согласие. Твоя закорючка. Ты даже не помнишь, когда ее поставила. А она есть. Значит, ты хотела. Сама пришла.

Дальше — самое толстое. Обоснование. “Со слов матери: еду обнюхивает. Боится, что травят.” Никто не спросит, а что ты ела до этого? Что тебе два года не давали жрать нормально в той же квартире? Нет. Со слов матери — уже правда.

А дальше — листы назначений. Галоперидол. Модитен. Амитриптилин. Красивым почерком медсестры. Доза. Подпись. Все по протоколу. Права соблюдены.

А где ты в этой папке? Тебя нет. Твоего “язык колом, не могу сидеть, помогите” — нет. Твоего “мама, не сдавай” — нет. Этого не пишут. Потому что это не влезает в графу.

Если бы эту папку понесли в суд. Сначала не папку несут в суд, а паспорт твой из дома, к подписи. Судья ее пролистает две минуты. Видит подпись. Видит “опасна”. Видит “со слов матери”. И кивает. Продлить.

А ты сидишь в коридоре в тапках на босу ногу. И ждешь, когда папка решит, сколько еще тебе быть овощем.

А когда выходишь — папка остается. Она живет в архиве вечно. А ты — с 196 евро пенсии и с мозгом, который годами отходит.

И если ты через 20 лет скажешь — меня пытали. Тебе скажут — покажите документы. А документы говорят — вам помогали.

Потому что документы, бумаги — единственная правда.

Без судьи. Без заседаний. Просто “добровольное”.

Приносят паспорт из дома. Мать и отец сдают. Ты подписываешь, пока еще можешь. И все — ты добровольная. Сама пришла. Сама захотела лечиться. Какие претензии?

Никто ничего не листал. Никто не смотрел. И не надо.

Сначала не папку несут, а паспорт твой из дома, к подписи. Мать и отец сдают. И ты уже “добровольная”. Сама согласилась. Подпись есть. Зачем судья? В Литве так практикуют.

И если 17 лет — то даже твоя подпись не нужна. Вообще ничего не нужно.

Просто привели. Родители сдали. Паспорт из дома. И ты уже внутри. И уже “лечишься”. Добровольно, без добровольного.

Вот так это и работает. Ребенка можно закрыть без суда, без подписи, без ничего. Потому что родители так захотели.

Вот как это делается.

1 раз — в 17 лет. Без суда и без подписи. Просто сдали. Ребенок. Никаких прав. Привели родители, закрыли. Появилась первая запись. Первая папка.

А потом, спустя 2 года — второй раз. Уже с подписью и паспортом из дома. Ты уже с историей. Ты уже “состоящая на учете”. И вот тут уже — подпись жертвы под “добровольным”. Мать и отец сдают. И готово.

И все. ВТЭК. И инвалид с детства. На всю жизнь.

Один раз в 17 лет без ничего — чтобы завести папку. Второй раз в 19 — чтобы закрыть человека. Папка есть, подпись есть, паспорт принесли. Комиссия листает папку две минуты и ставит штамп — инвалид с детства II группы. Пожизненно. 250 литов. Потом 196 евро.

И больше ты уже не человек. Ты — диагноз и пенсия. И никто не спросит, а что было между 17 и 19? А между было — что тебя просто первый раз сдали.

Это не медицина. Это конвейер. Сначала завести, потом оформить.

ЭТО НЕ ГОСПИТАЛИЗАЦИЯ. ЭТО ЗАХВАТ.
Хватит врать, что это “принудительная госпитализация”.

Принудительная госпитализация — это когда есть процедура, врач, закон, права.

То, что происходит — это суд Линча в белом халате в сговоре с членами семьи. Преступная банда.

Тебя не “госпитализируют”. Тебя сдают. Родная мать, брат, муж — приводят и говорят: “заберите, она неудобная”. А человек в халате кивает. Ему не нужен диагноз. Ему нужен конверт и подпись. И все. Ты уже никто. Вещь.

Это не “ощущение предательства внутри семьи”. Это реальное предательство. Когда твоя мать стоит в коридоре и плачет, что ты “избивала ее”, а на деле ты просто не отдала одеяло.

Это не “страх перед медицинской системой”. Это животный ужас перед теми, кто имеет право тебя скрутить, раздеть, привязать и колоть до кола языка в стенах в розовый горошек.

И не надо мне про “права человека соблюдены”. Права соблюдены на бумаге. А в реальности тебя будут колоть до тех пор, пока язык колом не встанет. И называть это “лечением”.

Это не вмешательство. Это нападение. Атака.

Это не “проблема технологии” и не “побочки от галоперидола”. Это искалеченная жизнь. Пытки и страдания, за которые никто не ответил.

Потерянная молодость — вот диагноз. Не параноидальная шизофрения, а 20 лет, которые у тебя украли. Сначала в семье, где всем на тебя было по барабану, а потом в дурдоме, где тебя добили.

Я инвалид с детства II группы. Моя пенсия была 250 литов — 80 евро. Стала 17 686 рублей — 196 евро. Вот цена моей потерянной молодости. Вот сколько стоит человек после того, как его продали системе.

Принудительная госпитализация действительно существует как юридическая процедура. Да и хули толку, что существует?

Это бумажка не мешает выволочь тебя из квартиры, скрутить и колоть 2 месяца в психушке без твоего согласия. А согласие они сделают. Как папку болезни, как все что им нужно. Подпись подделают, мать подпишет, врач подпишет, ты подпишешь. Ты уже согласилась. Задним числом.

Потому что бумагу тебе сунут как раз ДО этого всего. Пока ты еще в сознании, пока еще боишься. Сунут и скажут — подпиши, а то хуже будет. И ты подпишешь, чтобы отстали.

А потом, когда уже язык колом и муть в глазах — ты уже овощ. Уже ничего не подпишешь. Да и не надо им уже. У них уже все есть.

И потом этой бумажкой будут махать — смотрите, она сама согласилась! Права человека соблюдены!

Люди могут сталкиваться с нарушениями, грубым обращением… Да они сталкиваются с тем, что после этого наезда — не сидеть, не спать. Ощущение постоянного двигательного беспокойства, когда ты не можешь ни стоять, ни лежать. Ходишь из угла в угол по отделению, а медсестра орет — чего ты шляешься.

Там уже нет ни рассказа, ни спора. Там овощ. Растение. Язык колом, во рту пересохло, в глазах муть, слюна течет. Тебе говорят — ну вот, теперь ты спокойная, теперь с тобой можно разговаривать. А ты и хотела бы разговаривать, да челюсть не открывается от модитена.

И вот это их любимое — “иногда людям помогает не отрицание произошедшего, а возможность подробно восстановить свою историю: даты, бла-бла”. Какая история, какие даты, когда мозг от нейролептика и антидепрессанта годами восстанавливается, да и то не полностью?

Ты лежишь после выписки на кровати пластом сутки. Голос давленный, в груди тисками жмет. Лист бумаги на потолке мерещится. Две черные кривые палки перед глазами. А они тебе — “ну расскажи, что ты чувствовала”.

Что я чувствовала? Что меня продали. Свои же. За 200 литов взятки. За то, чтобы квартира освободилась. За то, чтобы не мешала внуков любить.

И никакой суд Линча не будет наказан. Потому что у них сговор. Семья + белый халат. Преступная банда. А ты одна. И пенсия твоя 196 евро.

БЕЗОПАСНОСТЬ ДОРОЖЕ ПОМОЩИ

Есть две системы. Одна называется помощь. Вторая - безопасность. Они выглядят похоже, но работают наоборот.

Попробуйте заболеть по-настоящему. Зуб, сердце, спина, опухоль. Что вы получите?

Вы получите: “Ждите”.

Очередь к врачу - от месяца до трех. Очередь на обследование - полгода. Часы под кабинетом. В больнице держат три дня и домой. Не потому что вылечили, а потому что койка нужна. Идите домой и ждите.

И самое главное - больной физически действительно имеет выбор умереть от болезни. Он может не лечиться. Может даже отказ подписать. И его оставят в покое. У него есть право умереть тихо в очереди.

Не здоровый человек, который плохо ходит, плохо видит, плохо читает - для системы помощи он имеет выбор умереть от болезни. Он больной, но никому не нужный. На вас денег нет. Вы невыгодный. Вас надо лечить, а лечить - это дорого, долго и сложно. Это надо уметь.

А теперь попробуйте стать “опасным”.

Громко крикнули. Поспорили с кем-то. Сказали что-то резкое. Сосед позвонил и сказал “он неадекватный”.

И тут деньги сразу находятся.

Находится машина с мигалками за пять минут. Находится бригада из четырех человек. Находится полиция. Находятся ремни, уколы, решетки. Находится койка на два месяца без всякой очереди.

Тот же самый человек, здоровый, который ходит, видит, читает - для системы безопасности он первого реагирования. На него есть машина, люди, деньги. На нем можно работать, отчитываться, получать финансирование.

Вот вся разница.

В одной системе ты должен умереть тихо в очереди.

В другой системе ты нужен срочно, живым, связанным.

Почему? Потому что в первой системе тебя надо лечить. А лечить дорого.

Во второй тебя надо убрать. А убирать дешево и выгодно.

На помощь денег нет.

На безопасность - есть всегда.

Больных реально больных очень много. И лечить сложно.

Каждый второй - зуб, сердце, спина, опухоль, рак, диабет. Их миллионы. Их надо смотреть, обследовать, оперировать, вести годами. Это сложная работа. Это надо уметь. Это дорого.

А психклеймо в отношении к ним - например шизофрения - меньше. Их гораздо меньше, чем реально больных физически.

И в одну точку направить силы проще.

Проще не лечить миллионы сложных больных по всей стране. А проще собрать всех в одну точку, назвать одним словом и охранять.

Потому что там не ремонтируют, а ломают.

Сломать - не надо уметь. Сломать может каждый. Укол, ремень, койка на два месяца. Для этого не надо быть врачом.

А вот починить зуб, вырезать опухоль, собрать сломанную ногу - для этого надо учиться 10 лет.

Поэтому и выбирают. Миллионы больных, которых надо ремонтировать - на них денег нет.

А одна точка, где надо только ломать - на нее деньги есть всегда.

В психушках тоже учатся 10 лет.

Только учатся не тому, как починить. А тому, как назвать.

Физический врач учится 10 лет, чтобы найти поломку и починить. Найти нерв, сшить сосуд, вырезать опухоль.

А там учатся 10 лет, чтобы назвать человека словом. Шизофрения, психоз, расстройство.

Назвать - это не починить. Назвать может каждый, а учат 10 лет, чтобы это звучало научно.

Поэтому физически больных миллионы - и их чинить некому, дорого и сложно.

А в психушке больных мало - но там и чинить не надо. Достаточно назвать. Назвал - и можно ломать уже законно.

БЕЗОПАСНОСТЬ ДОРОЖЕ ПОМОЩИ

В Литве есть две медицины. Хотя нет, одна - это медицина. Вторая - это безопасность, которая притворяется медициной.

Попробуйте заболеть по-настоящему. Кариес, рак, сломанная нога, сердце. Что вы получите?

Вы получите: “Ждите”.

Очередь к врачу - от 1 до 3 месяцев. Очередь на МРТ - полгода. Сидеть часами под кабинетом, потому что врач один на 40 человек. В больнице держать 3 дня и домой - не долечили, а койка нужна. Иди домой и жди.

На вас денег нет. Вы невыгодный. Вас надо лечить, а лечить - дорого, долго и сложно.

А теперь попробуйте стать “опасным”.

Крикнули на отца. Послали кого-то нахуй. Сказали что-то не то на улице. Сосед позвонил и сказал “он неадекватный”.

И вот тут денег сразу становится много.

На вас найдется машина с мигалками за 5 минут. Найдется бригада из 4-х здоровых мужиков. Найдется полиция. Найдутся ремни, уколы, решетки. Найдется койка на 2 месяца без всякой очереди.

Почему? Потому что это уже не “помощь”. Это “безопасность”.

А на безопасность денег выделяют в 100 раз больше, чем на помощь.

Помощь - это когда человеку плохо и ему надо помочь. Это невыгодно.

Безопасность - это когда человек якобы опасен и его надо убрать. Это очень выгодно. Под это можно списать любой бюджет, любые машины, любые штаты.

Поэтому система не заинтересована вам помогать. Она заинтересована вас бояться.

Здоровый человек, который ходит, видит, читает - для медицины он никто. Очередь.

Тот же самый здоровый человек, но записанный в “психически опасный” - для системы безопасности он - золотая жила. На него можно работать.

Итог простой:

На то, чтобы вас вылечить - денег нет.

На то, чтобы вас связать - деньги есть всегда.

Безопасность дороже помощи.