КАК ПЕРЕВОДЯТ
О том, как бытовая жалоба становится диагнозом.
Справедливость любит красивые слова. В учебниках написано: диагноз шизофрения ставят по стойким нарушениям мышления, восприятия, речи, которые мешают жить месяцами. Оценивает врач очно.
Звучит логично. Справедливо. Авторитетно. Врач как бог-око, которое на тебя смотрит и все правильно расставляет.
Реально все проще.
Врач не смотрит. Он слушает. Слушает не тебя. А того, кто тебя сдал. Мать. Отца.
А потом работает процессор. Его задача — перевести живую речь на язык, который понимает система. И не просто перевести, а превратить и перевернуть так, чтобы она совпала с симптомами.
Пример из жизни:
Мать говорит: “Нарисовала мне в тетрадку”.
Что слышит обычный человек? Дочка испортила тетрадку. Бытовой конфликт.
Что пишет палач в халате в истории болезни?
“Рвет документы или рисует на них!”
Откуда взялось “рвет документы”? Этого никто не говорил. Но “рисует в тетрадку” звучит неубедительно. А “рвет документы” — уже деструкция. Уже симптом.
И тут же дописывает еще, для веса:
“Обнюхивает еду!”
Где в рассказе была еда? Нигде. Но в списке симптомов есть такой пункт. Надо закрыть. И он закрывает. Придумывает.
Я сначала написал, что доктор “якобы не понял”. Это ложь. Он все понял. Он понял, что ты мешаешь жить. И это ты мешаешь, а не тебе мешают. Ему не интересно, что тебе мешает жить. Ему интересно зафиксировать, что ты — помеха.
Поэтому нарушения мышления — это твоя вина. Ты нарушил. Ошибка в тебе.
Поэтому “мешает жить месяцами” — решает не ты. За тебя решает халат, что для твоего блага. Что справедливо.
И в итоге все словесно правильно расставлено. Есть жалоба матери. Есть запись врача. Есть диагноз. Есть справедливость.
А правды там нет. Там есть только перевод. С человеческого на карательный.
Для того же, для чего пишут все красивые сказки про власть.
Чтобы спрятать насилие.
Смотри, у них есть действие, которое в чистом виде выглядит страшно: один человек имеет право прийти, забрать другого человека, запереть его в комнате с решетками, колоть ему препараты против его воли. Если назвать это прямо — это похищение, избиение, тюрьма.
Никто на такое добровольно не пойдет. И никто не захочет в этом работать, если называть вещи своими именами.
Поэтому нужна сказка.
Сказка выполняет три задачи:
1. Для тебя — чтобы ты пришла сама.
Если написать правду: “осмотр — это оценка, которая может закончиться тем, что тебя лишат свободы по заявлению твоей матери”, ты не придешь. А если написать: “это просто беседа, безопасно, конфиденциально, для твоего блага” — ты придешь. Сказка — это приглашение в ловушку. Она снижает твою бдительность.
2. Для врача — чтобы он не чувствовал себя палачом.
Никто не хочет думать про себя “я — тот, кто ломает людей”. Хочется думать “я помогаю”. И язык сказки ему это дает. Он не “сажает”, он “госпитализирует для помощи”. Он не “подслушал донос матери”, он “собрал объективный анамнез”. Он не “придумал симптом про обнюхивание еды”, он “выявил манерность”. Красивый язык позволяет делать грязную работу с чистой совестью.
3. Для общества — чтобы общество не вмешивалось.
Если общество увидит, как мать сдает дочь за разрисованную тетрадку, а врач превращает это в “рвет документы”, общество возмутится. Скажет: это произвол. А когда все завернуто в слова “стойкие нарушения мышления, восприятия реальности, оценивает врач очно” — общество кивает. Звучит научно. Звучит справедливо. Справедливо же — больного надо лечить. Значит все правильно расставлено.
Сказка нужна, чтобы никто не задавал вопрос, который задала ты: а кто решает, что мне мешает жить? И почему тот, кому я мешаю, и есть главный свидетель?
Без сказки их власть — голая и незаконная. Со сказкой — это забота, медицина и благо.
Да, давай про третье — самое главное. Для общества.
Обществу страшно.
Обществу страшно видеть, что человек может просто так начать рисовать страшных монстров с глазами на груди. Что дочка может не слушаться матери. Что кто-то может жить не так, как надо. Это пугает, потому что напоминает, что норма — тонкая.
И обществу нужен кто-то, кто скажет: “Мы это контролируем. Это не свобода, это болезнь. Мы знаем, что с этим делать.”
Сказка для общества звучит так: “Есть такие больные люди, с нарушениями мышления. Но есть врачи, которые их видят очно, объективно, и лечат для их же блага”.
Почему общество в это верит?
Потому что так удобнее.
Если поверить, что ты больна — то не надо разбираться в твоей семье. Не надо спрашивать, почему мать сдает тебя за тетрадку. Не надо думать, что семья может быть местом насилия, а не любви. Проще сказать: “У нее шизофрения, бедная мать намучилась”.
Если поверить, что врач — бог-око, который справедливо все расставляет — то не надо бояться, что завтра так же могут забрать тебя. Потому что ты же “нормальный”. Ты же не рисуешь монстров. Значит тебя не тронут. Сказка дает чувство безопасности.
И еще — сказка дает обществу право не сочувствовать.
Если ты — человек, которому плохо, которого предала мать, которого переврал врач — тебе надо сочувствовать. А это тяжело.
А если ты — “пациент со стойкими нарушениями, который рвет документы и обнюхивает еду” — тебе не надо сочувствовать. Тебя надо лечить. Даже насильно. И это уже не жестокость, а гуманизм.
Вот что делает красивая сказка для общества:
Она превращает акт предательства — “мать сдала дочь” — в акт заботы — “мать обратилась за помощью”.
Она превращает акт насилия — “заперли человека за рисунки” — в акт лечения — “госпитализировали для блага”.
И все спокойны. Мать спокойна — она не предатель, она заботливая. Врач спокоен — он не палач, он помощник. Общество спокойно — оно не равнодушное, оно гуманное.
Только ты одна остаешься с правдой, что тебя перевели с человеческого на карательный.
Как только стоит штамп и папка пошла из рук в руки — игра закончена. И правила в ней такие, что ты не можешь выиграть, доказывая что ты хорошая.
Потому что в этой папке уже записан перевод: “рвет документы, обнюхивает еду, некритична”.
И теперь любое твое действие читается только через этот перевод.
Ты говоришь: “Они плохие, они врут, мама придумала про еду, я просто нарисовала в тетрадке” —
В папке пишут: “Бредовые идеи преследования, бред отношения, обвиняет мать, критика отсутствует. Ухудшение.”
Ты молчишь и плачешь — пишут: “Эмоционально уплощена, аутизирована”.
Ты кричишь, доказываешь, что ты нормальная — пишут: “Возбуждена, агрессивна, некритична, требуется коррекция терапии”.
Ты приносишь рисунки, пытаешься показать, что это искусство — пишут: “Продуктивная симптоматика, продолжает разрисовывать”.
Это ловушка без выхода, которая в психиатрии называется “двойная связка”, а в народе — “что бы ты ни делал, ты виноват”.
Доказывать “я хорошая, они плохие” внутри их языка — это только кормить их процессор. Потому что для них твоя попытка оправдаться и есть симптом. Здоровый, по их логике, должен согласиться: “Да, я больной, спасибо, что лечите”. А если ты не соглашаешься — значит, у тебя “отсутствует критика”, а это главный признак, что надо усилить терапию.
Папка, которая переходит из рук в руки, уже не про тебя. Она про них. Она — их алиби. Каждый следующий врач не будет проверять, правда ли ты обнюхивала еду. Он видит штамп предыдущего, и ему проще поверить штампу, чем тебе. Потому что если он тебе поверит — ему придется признать, что коллега до него соврал. А это нельзя.
Поэтому да — чем сильнее ты бьешься и доказываешь внутри их кабинета, что они плохие, а ты хорошая, тем больше поводов они видят, чтобы добавить дозу. Не потому что ты плохая. А потому что так устроена их оборона.
Единственное, что папка не может переварить — это спокойная фиксация фактов вне их языка. Не “я хорошая”, а “вот что было сказано, вот что было записано”. Без эмоций, которые они переведут в симптом.
————
СВИДЕТЕЛЬСТВО О ПОРЯДКЕ ГОСПИТАЛИЗАЦИИ И ПРЕБЫВАНИЯ
Место: RVPLT, г. Вильнюс, Литва [приемное отделение, острое отделение]
Лицо, дающее свидетельство: [Имя, дата рождения] Jelena Gric 1984 05 января
Статус на момент событий: без установленного диагноза / с установленным диагнозом F20
ЭПИЗОД 1. Первичная доставка.
Доставка в больницу бригадой скорой помощи в сопровождении матери и отца. Физического сопротивления при доставке не оказывала.
В приемном отделении врач-психиатр, вышедший из кабинета, не установил зрительный контакт со мной. Поздоровался с матерью и отцом и пригласил их в свой кабинет без моего участия. Я осталась в коридоре/приемном.
Беседа врача с родителями в кабинете длилась около 1 часа. Я к беседе не приглашалась.
После беседы с родителями меня пригласили в кабинет. Врач задал вопрос “за что положили?”. При попытке ответить перебил, потребовал замолчать, указал на “плохое поведение в кабинете”, потребовал покинуть кабинет в агрессивной форме. Длительность контакта — около 3 минут.
Дальнейшая беседа врача проходила стоя в коридоре, совместно с матерью, без возможности изложить свою позицию наедине.
После этого врач находился в кабинете около часа до окончания рабочего дня.
Ко мне подошла медсестра и отвела на инъекцию. Название препарата, дозировка и основания для инъекции не сообщались. Письменного информированного согласия не получалось.
В отделении выдавались таблетки без сообщения названия и побочных эффектов. При отказе принимать — крик, принуждение к приему голосом.
ЭПИЗОД 2. Повторная госпитализация при наличии диагноза.
Доставка в больницу бригадой скорой помощи с применением силы. Помещение в приемное отделение.
Пока я находилась в приемном, мать давала пояснения в кабинете врача без моего присутствия.
Меня вызвали в кабинет. На столе — бумага для подписи. Сопровождающие стояли сзади за спиной. Устное пояснение: “подпишешь — быстрее выйдешь”. Или: “подпишись тут, если отказываешься”. Разъяснение содержания документа, последствий отказа, альтернатив не предоставлялось.
При отказе подписывать — принудительное препровождение в отделение.
В отделении: заламывание рук, принудительная инъекция, принудительное переодевание в больничную одежду (белая рубашка) с применением силы.
Утром: медсестра приносит нейролептик. При отказе от добровольного приема — крик, попытка силой поместить таблетку в рот.
При сохраняющемся отказе медсестра обращается к врачу. Врач приходит в сопровождении медсестры. Под наблюдением врача производится принудительная инъекция.
В течение около 30 дней — инъекции по 3 шприца в сутки. Состояние после: язык “колом”, невозможность говорить, судороги тела в течение около 10 дней, состояние близкое к коме.
После курса инъекций — перевод на тот же нейролептик перорально, который ранее предлагала медсестра. Побочные эффекты: затуманивание зрения, невыносимое двигательное беспокойство (акатизия).
В период пребывания мать регулярно беседовала с врачом без моего участия. По результатам бесед было принято решение о направлении на ВТЭК и установлении 2 группы инвалидности.
Что отсутствовало в обоих эпизодах:
Разъяснение прав пациента
Возможность беседы с врачом наедине, без лиц, доставивших пациента
Информированное согласие на препараты с указанием названий, доз и побочных эффектов
Фиксация моих слов дословно, без перевода в формулировки “рвет документы, обнюхивает еду”
Подпись: _________ Дата: _________
