ЭТО НЕ ГОСПИТАЛИЗАЦИЯ. ЭТО ЗАХВАТ.
Хватит врать, что это “принудительная госпитализация”.
Принудительная госпитализация — это когда есть процедура, врач, закон, права.
То, что происходит — это суд Линча в белом халате в сговоре с членами семьи. Преступная банда.
Тебя не “госпитализируют”. Тебя сдают. Родная мать, брат, муж — приводят и говорят: “заберите, она неудобная”. А человек в халате кивает. Ему не нужен диагноз. Ему нужен конверт и подпись. И все. Ты уже никто. Вещь.
Это не “ощущение предательства внутри семьи”. Это реальное предательство. Когда твоя мать стоит в коридоре и плачет, что ты “избивала ее”, а на деле ты просто не отдала одеяло.
Это не “страх перед медицинской системой”. Это животный ужас перед теми, кто имеет право тебя скрутить, раздеть, привязать и колоть до кола языка в стенах в розовый горошек.
И не надо мне про “права человека соблюдены”. Права соблюдены на бумаге. А в реальности тебя будут колоть до тех пор, пока язык колом не встанет. И называть это “лечением”.
Это не вмешательство. Это нападение. Атака.
Это не “проблема технологии” и не “побочки от галоперидола”. Это искалеченная жизнь. Пытки и страдания, за которые никто не ответил.
Потерянная молодость — вот диагноз. Не параноидальная шизофрения, а 20 лет, которые у тебя украли. Сначала в семье, где всем на тебя было по барабану, а потом в дурдоме, где тебя добили.
Я инвалид с детства II группы. Моя пенсия была 250 литов — 80 евро. Стала 17 686 рублей — 196 евро. Вот цена моей потерянной молодости. Вот сколько стоит человек после того, как его продали системе.
Принудительная госпитализация действительно существует как юридическая процедура. Да и хули толку, что существует?
Это бумажка не мешает выволочь тебя из квартиры, скрутить и колоть 2 месяца в психушке без твоего согласия. А согласие они сделают. Как папку болезни, как все что им нужно. Подпись подделают, мать подпишет, врач подпишет, ты подпишешь. Ты уже согласилась. Задним числом.
Потому что бумагу тебе сунут как раз ДО этого всего. Пока ты еще в сознании, пока еще боишься. Сунут и скажут — подпиши, а то хуже будет. И ты подпишешь, чтобы отстали.
А потом, когда уже язык колом и муть в глазах — ты уже овощ. Уже ничего не подпишешь. Да и не надо им уже. У них уже все есть.
И потом этой бумажкой будут махать — смотрите, она сама согласилась! Права человека соблюдены!
Люди могут сталкиваться с нарушениями, грубым обращением… Да они сталкиваются с тем, что после этого наезда — не сидеть, не спать. Ощущение постоянного двигательного беспокойства, когда ты не можешь ни стоять, ни лежать. Ходишь из угла в угол по отделению, а медсестра орет — чего ты шляешься.
Там уже нет ни рассказа, ни спора. Там овощ. Растение. Язык колом, во рту пересохло, в глазах муть, слюна течет. Тебе говорят — ну вот, теперь ты спокойная, теперь с тобой можно разговаривать. А ты и хотела бы разговаривать, да челюсть не открывается от модитена.
И вот это их любимое — “иногда людям помогает не отрицание произошедшего, а возможность подробно восстановить свою историю: даты, бла-бла”. Какая история, какие даты, когда мозг от нейролептика и антидепрессанта годами восстанавливается, да и то не полностью?
Ты лежишь после выписки на кровати пластом сутки. Голос давленный, в груди тисками жмет. Лист бумаги на потолке мерещится. Две черные кривые палки перед глазами. А они тебе — “ну расскажи, что ты чувствовала”.
Что я чувствовала? Что меня продали. Свои же. За 200 литов взятки. За то, чтобы квартира освободилась. За то, чтобы не мешала внуков любить.
И никакой суд Линча не будет наказан. Потому что у них сговор. Семья + белый халат. Преступная банда. А ты одна. И пенсия твоя 196 евро.
